Лингвострановедческий словарь «Россия».

Часы показывают половину четвёртого. Без четверти четыре. Четыре. Мы ждём. Половина пятого… Пять… Тишина… Шесть, семь… Светает. Мы перестаем ждать.

Ещё один день, значит.

Всю первую половину дня немцы поливают нас из минометов - средних и даже тяжелых. Часам к трём из шестнадцати человек нас остается двенадцать. Четверо раненых, из вчерашних ещё, умирают. По-моему, от заражения крови. У одного столбняк. Это страшная штука. Он умирает на моих глазах - не молодой уже, лет сорока. Его ранило разрывной пулей в правую руку, чуть пониже локтя. Он всё время боялся, что ему ампутируют руку. До войны он был токарем по металлу.

- Як же це так - без руки? - говорил он, осторожно укладывая привязанную к дощечке от патронного ящика руку на колено. - Без руки в нашому дiлi нiяк не можно. Краще б вже ногу.

Он вопросительно посматривал то на меня, то на Карнаухова, будто мнение наше чего-нибудь стоило. Мы утешали его, что кости срастаются быстро, и мясо тоже нарастает, и что нерв у него цел, раз он шевелит пальцами. Это его успокоило. Он даже стал рассказывать о каком-то усовершенствовании, которое он сделал ещё до войны в своём токарном станке. Потом у него начало подёргиваться лицо. Рот растянулся в страшную напряжённую улыбку. Судороги захватили всё тело. Он выгибался дугой, упершись пятками и затылком в землю. Кричал. Его невозможно было разогнуть.

- Это столбняк, - сказал Карнаухов, - у нас в медсанбате умер один от этого.

Через два часа раненый умер.

Его фамилия Фесенко. Я узнаю это из красноармейской книжки. Где я слышал эту фамилию? Потом вспоминаю. Это один из тех двух бойцов, которые копали ночью, когда я возвращался с минного поля. Они никак не могли объяснить связному тогда, где комбат. В наш блиндаж попадает мина - стодвадцатимиллиметровая. Теоретически он должен выдержать - четыре наката из брёвен двадцатипятисантиметровых и земля ещё сверху. Практически же он выходит из строя, перекрытие выдерживает, но взрывом срывает обшивку и заваливает землёй.

Перебираемся в соседний блиндаж, где лежат раненые. Их четыре человека. Один бредит. Он ранен в голову. Говорит о каких-то цинковых корытах, потом зовет кого-то, потом опять о корытах. У него совершенно восковое лицо и глаза всё время закрыты. Он, вероятно, тоже умрёт.

Убитых мы не закапываем. Мины свистят и рвутся кругом без передышки. В течение одной минуты я насчитал шесть разрывов. Бывают перерывы. Но не больше пяти - семи минут. В эти семь минут мы успеваем только оправиться и проверить, живы ли ещё наблюдатели. Последнюю цигарку, собранную из всех карманов, - наполовину махорка, наполовину хлебные крошки, - выкуриваем втроем - я, Карнаухов и Чумак. Больше табаку нет. Бычки тоже все собраны.

Вода приходит к концу. В один термос попал осколок. Мы заметили это, когда уже почти вся вода вытекла: я наклонился, чтоб поднять карандаш, и попал рукой в лужу. В другом литров десять, не больше. А раненые всё время просят пить. Мы не знаем, можно ли им давать. Один ранен в живот, ему никак нельзя. Он всё время просит: «Хоть капельку, товарищ лейтенант, хоть капельку, рот сухой…» - и смотрит такими глазами, что хоть сквозь землю провалиться. Пулемёты тоже просят пить.

После трёх немцы начинают атаки. Это длится до вечера. Перемежаясь. Атака, обстрел, атака, опять обстрел.

Последнюю атаку мы отражаем, совсем уже выбившись из сил. Пулеметы шипят, как чайники.

Где достать воды? Если не будет воды, пулемёты завтра умолкнут. А это значит…

Вечером мы подводим итог.

Людей - одиннадцать. Я, Чумак, Карнаухов, Валега, два связиста, четыре пулемётчика - по два на пулемет, и один рядовой боец, тот самый сибиряк, старик, с которым мы в окопе сидели. Ему перебило мизинец на правой руке, но держится он бодро. Кроме того, трое раненых. Бредивший - к вечеру умирает. Мы выносим его в траншею. Там мы складываем всех убитых.

Пулеметов у нас четыре. Два вышли из строя. К трофейным боеприпасов достаточно, у отечественных - от силы на полдня хватит. Но главное - вода. Без воды грош цена всем патронам. Неужели наши этой ночью не пойдут на соединение с нами? Не может быть, чтобы не пошли. Они же понимают, что мы не в силах держаться вечно. И что, если нас перебьют, с высоткой полку придется распрощаться. Курить хочется до головокружения. Валега находит где-то у убитого немца мокрую, измятую сигарету. Мы курим её поочередно, глубоко затягиваясь, закрывая глаза, обжигая пальцы. Часа через два мы начнем так же думать о воде. В термосе не больше двух литров - пулемётный НЗ [неприкосновенный запас].

Связисты выволакивают откуда-то из недр блиндажа дюжину аппетитных, жирных селедок, завёрнутых в пергамент. Я невольно глотаю слюну. Серебристые, гладкие, с мягкими спинками и маленькими, как роса, капельками жира у самых голов. Так бы и вцепился зубами. Я вылезаю в траншею и бросаю их как можно дальше в сторону немцев. Потом возвращаюсь назад.

Раненые утихли. Только Дышат тяжело. Лежат прямо на земле. Мы им подстелили шинели. Это куда менее устроенный блиндаж. Сбитое из досок подобие стола, покрытое газетой, - и всё. На фоне сырой, обсыпающейся стенки нелепо выглядит наша лампа с зелёным абажуром. Мы её перенесли из того блиндажа. Трудно даже понять, почему она сохранилась.

1946