Лингвострановедческий словарь «Россия».

{{Заголовок медиаобъекта|name=А.Т. Твардовский<br>Поэма «Дом у дороги» (отрывок)|title=Твардовский А.Т. Поэма «Дом у дороги» (отрывок)|type=Текст|lp=B1-B2,C1-C2|subtype=Поэзия}}

ГЛАВА 8
<poem>
Родился мальчик в дни войны,
Да не в отцовском доме, ‒
Под шум чужой морской волны
В бараке на соломе.

Еще он в мире не успел
Наделать шуму даже,
Он вскрикнуть только что посмел
И был уже под стражей.

Уже в числе всех прочих он
Был там, на всякий случай,
Стеной-забором ограждён
И проволокой колючей.

И часовые у ворот
Стояли постоянно,
И счетверенный пулемёт
На вышке деревянной.

Родился мальчик, брат меньшой
Троих детей крестьянки,
И подают его родной
В подаренной портянке.

И он к груди ее прирос ‒
Беда в придачу к бедам,
И вкус ее солёных слёз
Он с молоком отведал.

И начал жить, пока живой,
Жилец тюрьмы с рожденья.
Чужое море за стеной
Ворочало каменья.

Свирепый ветер по ночам
Со свистом рвался в щели,
В худую крышу дождь стучал,
Как в полог колыбели.

И мать в кругу птенцов своих
Тепло, что с нею было,
Теперь уже не на троих,
На четверых делила.

В сыром тряпье лежала мать,
Своим дыханьем грея
Сынка, что думала назвать
Андреем ‒ в честь Андрея,
Отцовским именем родным.

И в каторжные ночи
Не пела ‒ думала над ним:
‒ Сынок, родной сыночек.

Зачем ты, горестный такой,
Слеза моя, росиночка,
На свет явился в час лихой,
Краса моя, кровиночка?

Зачем в такой недобрый срок
Зазеленела веточка?
Зачем случился ты, сынок,
Моя родная деточка?

Зачем ты тянешься к груди
Озябшими ручонками,
Не чуя горя впереди,
В тряпье сучишь ножонками?

Живым родился ты на свет,
А в мире зло несытое.
Живым ‒ беда, а мёртвым ‒ нет,
У смерти под защитою.

Целуя зябкий кулачок,
На сына мать глядела:

‒ А я при чём, ‒ скажи, сынок, ‒
А мне какое дело?

Скажи: какое дело мне,
Что ты в беде, родная?
Ни о беде, ни о войне,
Ни о родимой стороне,
Ни о немецкой чужине
Я, мама, знать не знаю.

Зачем мне знать, что белый свет
Для жизни годен мало?
Ни до чего мне дела нет,
Я жить хочу сначала.

Я жить хочу, и пить, и есть,
Хочу тепла и света,
И дела нету мне, что здесь
У вас зима, не лето.

И дела нету мне, что здесь
Шумит чужое море
И что на свете только есть
Большое, злое горе.

Я мал, я слаб, я свежесть дня
Твоею кожей чую,
Дай ветру дунуть на меня ‒
И руки развяжу я.

Но ты не дашь ему подуть,
Не дашь, моя родная,
Пока твоя вздыхает грудь,
Пока сама живая.

И пусть не лето, а зима,
И ветошь греет слабо,
Со мной ты выживешь сама,
Где выжить не могла бы.

И пусть ползёт сырой туман
И ветер дует в щели,
Я буду жить, ведь я так мал,
Я теплюсь еле-еле.

Я мал, я слаб, я нем, и глуп,
И в мире беззащитен;
Но этот мир мне все же люб ‒
Затем, что я в нём житель.

Я сплю крючком, ни встать, ни сесть
Еще не в силах, пленник,
И не лежал раскрытый весь
Я на твоих коленях.

Я на полу не двигал стул,
Шагая вслед неловко,
Я одуванчику не сдул
Пушистую головку.

Я на крыльцо не выползал
Через порог упрямый,
И даже «мама» не сказал,
Чтоб ты слыхала, мама.

Но разве знает кто-нибудь,
Когда родятся дети,
Какой большой иль малый путь
Им предстоит на свете?

Быть может, счастьем был бы я
Твоим, твой горький, лишний, ‒
Ведь все большие сыновья
Из маленьких повышли.

Быть может, с ними белый свет
Меня поставит вровень.
А нет, родимая, ну, нет, ‒
Не я же в том виновен,

Что жить хочу, хочу отца
Признать, обнять на воле.
Ведь я же весь в него с лица ‒
За то и люб до боли.

Тебе приметы дороги,
Что никому не зримы.
Не дай меня, побереги...
‒ Не дам, не дам, родимый.

Не дам, не дам, уберегу
И заслоню собою,
Покуда чувствовать могу,
Что ты вот здесь, со мною.

...И мальчик жил, со всех сторон
В тюрьме на всякий случай
Стеной-забором ограждён
И проволокой колючей.

И часовые у ворот
Стояли постоянно,
И счетверенный пулемёт
На вышке деревянной.

И люди знали: мальчик им ‒
Ровня в беде недетской.
Он виноват, как все, одним:
Что крови не немецкой.

И по утрам, слыхала мать,
Являлся Однорукий,
Кто жив, кто помер, проверять
По правилам науки.

Вдоль по бараку взад-вперёд
С немецким табелем пройдёт:
Кто умер ‒ ставит галочку,
Кто жив ‒ тому лишь палочку.

И ровным голосом своим,
Ни на кого не глядя,
Убрать покойников ‒ живым
Велит порядка ради.

И мальчик жил. Должно быть, он
Недаром по природе
Был русской женщиной рождён,
Возросшей на свободе.

Должно быть, он среди больших
И маленьких в чужбине
Был по крови крепыш мужик,
Под стать отцу ‒ мужчине.

Он жил да жил. И всем вокруг
Он был в судьбе кромешной
Ровня в беде, тюремный друг,
Был свой ‒ страдалец здешний.

И чья-то добрая рука
В постель совала маме
У потайного камелька
В золе нагретый камень.

И чья-то добрая рука
В жестянке воду грела,
Чтоб мать для сына молока
В груди собрать сумела.

Старик поблизости лежал
В заветной телогрейке
И, умирая, завещал
Её мальцу, Андрейке.

Из новоприбывших иной ‒
Гостинцем не погребуй ‒
Делился с пленною семьей
Последней крошкой хлеба.

И так, порой полумертвы,
У смерти на примете,
Всё ж дотянули до травы
Живые мать и дети.

Прошёл вдоль моря вешний гром
По хвойным перелескам.

И очутились всем двором
На хуторе немецком.

Хозяин был ни добр, ни зол, ‒
Ему убраться с полем.
А тут работницу нашёл ‒
Везёт за двух, ‒ доволен.

Харчи к столу отвесил ей
По их немецкой норме,
А что касается детей, ‒
То он рабочих кормит.

А мать родную не учить,
Как на куски кусок делить,
Какой кусок ни скудный,
Какой делёж ни трудный.

И не в новинку день-деньской,
Не привыкать солдатке
Копать лопатою мужской
Да бабьей силой грядки.

Но хоть земля ‒ везде земля,
А как-то по-другому
Чужие пахнут тополя
И прелая солома.

И хоть весна ‒ везде весна,
А жутко вдруг и странно:
В Восточной Пруссии она
С детьми, Сивцова Анна.

Журчал по-своему ручей
В чужих полях нелюбых,
И солона казалась ей
Вода в бетонных трубах.

И на чужом большом дворе
Под кровлей черепичной
Петух, казалось, на заре
Горланит непривычно.

Но там, в чужбине, выждав срок,
Где что ‒ не разбирая, ‒
Малютка вылез за порог
Хозяйского сарая.

И дочка старшая в дому,
Кому меньшого нянчить,
Нашла в Германии ему
Пушистый одуванчик.

И слабый мальчик долго дул,
Дышал на ту головку.
И двигал ящик, точно стул,
В ходьбе ловя сноровку.

И, засмотревшись на дворе,
Едва не рухнул в яму.
И всё пришло к своей поре,
Впервые молвил:
‒ Мама.

И мать зажмурилась от слёз,
От счастья и от боли,
Что это слово произнёс
Её меньшой в неволе...

Покоса раннего пора
За дальними пределами
Пришла. Запахли клевера,
Ромашки, кашки белые.

И эта памятная смесь
Цветов поры любимой
Была для сердца точно весть
Со стороны родимой.

И этих запахов тоска
В тот чуждый край далёкий
Как будто шла издалека ‒
Издалека с востока.

И мать с детьми могла тогда
Подчас поверить в чудо:
‒ Вот наш отец придёт сюда
И нас возьмёт отсюда.

Могло пригрезиться самой
В надежде и тревоге,
Как будто он спешит домой
Да припоздал в дороге.

А на недальнем рубеже,
У той границы где-то,
Война в четвёртое уже
Своё вступала лето.

И по дорогам фронтовым
Мы на дощечках сами

Себе самим,
Кто был живым,
Как заповедь писали:

''Не пощади
Врага в бою,
Освободи
Семью
Свою.
''
</poem>


1942-1946